Вы находитесь здесь: Главная > Стиль жизни > Джо Викери: «Мы в Sotheby’s стараемся обходиться без идеологии»
Post Icon

Джо Викери: «Мы в Sotheby’s стараемся обходиться без идеологии»

Джо Викери: старший международный директор отдела русского искусства Sotheby’s /Sotheby’s

Если британский Sotheby’s сегодня самый большой в мире аукционный дом, то Джо Викери, которая в течение полутора десятилетий возглавляла его отделение в России, а теперь стоит во главе всего русского направления, – главный в Sotheby’s эксперт по русскому искусству.

Именно Викери в свое время вывела наших художников на международную арену, она руководила всеми знаковыми торгами русского искусства последних десятилетий, будь то продажа коллекции Ростроповича и Вишневской, собрания Фаберже великой княгини Марии Павловны и великого князя Владимира или частной коллекции работ Александра Бенуа. Миллионные цены на классиков русского авангарда – того же Ларионова или Фалька, как и проведение в Лондоне в 2007-м выставки современного русского искусства – тоже заслуга Викери, которая в 2012-м выпустила книгу Frozen Dreams, Contemporary Art from Russia («Замороженные мечты. Современное искусство из России»), а теперь пишет новую, посвященную российскому современному искусству 1991–2021 гг.

После декабрьских русских торгов Sotheby’s Джо вспоминает, как трансформировалось на ее памяти отношение к русским художникам в мире, и делится впечатлениями о российской жизни, менявшейся у нее на глазах. По первому образованию Викери – славистка, интервью она дает по-русски.

Картина как охотничий трофей

– На фоне даже явных хитов недавнего аукциона – работ Ларионова, Яковлева, Фалька – выделяется «Сферический супрематизм» Ивана Клюна, происходящий из коллекции Костаки. Откуда эта работа попала на торги?

– Она была впервые продана на Sotheby’s в 1983 г., тогдашний покупатель и есть нынешний продавец. До этого была в собрании Георгия Костаки, который ее приобрел у дочери Ивана Клюна Серафимы. Уезжая из России в 1977 г., он взял эту вещь с собой. Вы знаете, что ему разрешили какие-то работы взять.

– При условии, что полколлекции он оставит тут.

– Да, я видела выставку его коллекции в Москве в 2014 г. и была в замечательном музее в Салониках, созданном на основе его собрания. Имя Георгия Костаки имеет сегодня огромный резонанс в мире – он открыл, а затем спас искусство русского авангарда. И он любил Клюна – существует фотография «Сферического супрематизма», висящего на стене в квартире Костаки.

Родилась
в 1972 г. в Эдинбурге. Окончила Эдинбургский университет (отделение славистики) и Университет Дарема (история искусств)

1997

начала работать в Sotheby’s, в 2004–2013 гг. возглавляла российский отдел Sotheby’s

2007

организовала торги коллекции русского искусства Ростроповича – Вишневской (второй аукцион русского искусства, ювелирных изделий и музыкальных инструментов из семьи Ростроповичей – в 2018 г.). Организовала в Лондоне первый аукцион русского современного искусства. В 2009 г. руководила торгами романовских реликвий (работы Фаберже из собрания великой княгини Марии Павловны и великого князя Владимира)

2014

вошла в комитет по приобретениям в России и Восточной Европе галереи Тейт. Руководила отделом частных продаж Sotheby’s Europe

2015

вернулась в русский отдел Sotheby’s международным директором по русскому искусству

– Очевидно, что это повышает цену – даже эстимейт в 2,5–3,5 млн фунтов впечатлял, а продана картина была за 4,8 млн фунтов.

– Видите ли, тут надо объяснить, что существует рынок «трофейных» работ. Мне не очень нравится слово «трофейный» – в английском и русском языках оно имеет немного разные значения.

– «Трофейный» в смысле trophy, как добыча, охотничий трофей?

– Да, самый ценный лот. Конечно, на нынешних торгах он, как мы говорим, head and shoulders – на голову выше всех. По этой работе хорошо видно, насколько русские художники начала XX в., создавая современное искусство, опережали всех.

– При том что в этих торгах участвуют авангардисты, которых на Западе знают больше Клюна, тот же Ларионов.

– Ларионов жил и работал в Париже, как многие эмигранты, а Клюн жил в СССР, в 1943 г. умер, все его наследие оказалось в одном месте, поэтому за рубежом его не так знают. Но это не просто Клюн, это работа лучшего его периода. Я была в Новой Третьяковке на выставке «Музей живописной культуры. Список № 1», где обнаружила пару работ Клюна 1916 г. Глядя на них, я вдруг отчетливо поняла, насколько он тогда находился под влиянием Малевича. Пять лет спустя он освободился от этого влияния, и, кстати, Малевич очень его критиковал. А здесь мы видим работу Клюна, уже нашедшего свой путь, его титульную вещь.

– Тут есть удивительные работы и помимо Клюна. Например, «Два борца» Владимира Лебедева.

– Лебедев – один из моих любимых художников как график, и эта работа – большая редкость: на аукционах он почти не появляется. Знаете, бывает искусство, в которое можно влюбиться. Например, мне очень нравится ранний пейзаж Михаила Ларионова, написанный в импрессионистской манере. Я бы повесила этот пейзаж дома над камином.

– А что у вас висит дома сейчас?

– Мы с мужем собираем кубинское искусство. И оно нас окружает. Эта история, кстати, восходит к Илье Кабакову. Шесть лет назад мы впервые попали на Кубу. А я слышала, что у Кабаковых был там проект – «Корабль толерантности», позвонила Эмилии, и она дала хороший контакт. Оказалось, в Гаване существует отделение Ludwig Foundation – последнее, созданное Петером Людвигом за два года до смерти. Мы нашли это место и влюбились в него уже потому, что там нас угостили самым вкусным мохито в Гаване. И там висело очень интересное искусство – живопись, рисунки, фотография. Скульптура хорошая. И вот мы смотрим своим немножко «алкоголическим» – под влиянием мохито – взглядом на эти вещи, спрашиваем, как увидеть авторов, и выясняется, что назавтра у них запланирована экскурсия для американцев. Есть, оказывается, организованные группы из Северной Америки, которые приезжают на Кубу. Нас пригласили, и там мы встретились с художниками.

– Вы что-то купили тогда?

– Да, мы купили у замечательного художника большую работу – графику, но на холсте. Когда покупаешь искусство, это обычно долгий процесс, который сопровождается разговорами. Мы сидели, разговаривали, иоказалось, что он очень много знал о русском искусстве – Репине, Серове. Я была потрясена! Если вы в Великобритании спросите о русских художниках, может быть, кто-то вспомнит фамилию Малевича. Но это все.

– У кубинцев старшего поколения еще существует советский бэкграунд.

– Естественно. В итоге сейчас мы летаем на Кубу каждый год, у нас там много друзей, были уже на двух биеннале в Гаване и стали покупать работы кубинских художников.

– Неужели работ русских у вас нет совсем?

– Есть, конечно, – то, что я раньше покупала, еще сама. Бенуа, Яковлев. Но когда я была одна, мне не очень хотелось собирать искусство. А сейчас мы пишем историю нашей коллекции вместе.

– Профессия мужа имеет отношение к искусству?

Русские торги Sotheby’s

Результаты последних русских торгов в Лондоне 26 ноября 2019 г. оказались в общем предсказуемы и успешны: 14,5 млн фунтов стерлингов, которые аукцион выручил за все проданные лоты, стали рекордом русского искусства на Sotheby’s за последние пять лет.
Другим рекордом, как и ожидалось, стал живописный «Сферический супрематизм» (на фото) Ивана Клюна, проданный за 4,8 млн фунтов – столько Клюн еще никогда не стоил.
К числу самых топовых продаж помимо Клюна следует отнести картину Константина Юона «Древний город Углич», которая при эстимейте 600 000–800 000 фунтов стерлингов ушла вдвое дороже – за 1,3 млн фунтов. Продажная цена «Виолончелиста» Бориса Григорьева, проданного за 200 000 фунтов, в 8 раз превзошла предпродажную оценку, а «Зеленого пейзажа» Юрия Анненкова, приобретенного новым владельцем за 225 000 фунтов, – в два с лишним раза. Портрет художника Левона Бунатяна работы Петра Кончаловского был продан за 855 000 фунтов, что почти втрое превышает эстимейт.

– Нет, но он любит его и настолько хорошо чувствует, что иногда открывает мне глаза на какие-то вещи. Когда он впервые попал один в Третьяковку – я была на встрече, – его совершенно покорил Врубель. К тому моменту у меня за плечами было 20 лет работы с русским искусством, мне казалось, что я его слишком хорошо знаю, но на Врубеля после этого посмотрела заново.

В русское искусство через русскую жизнь

– Когда вы впервые приехали в Россию?

– В 1998 г. – как представитель Sotheby’s. А вообще в первый раз – в 1991 г. как студентка-славистка. Через месяц после путча.

– Откуда в вашей жизни взялась славистика?

– Мой интерес к России, к русскому языку связан с большими изменениями, происшедшими в конце 1980-х. В Британии Россия все время мелькала в новостях. Понятно было, что что-то важное происходит. Я стала интересоваться, где есть возможность учить русский язык, изучать русскую историю. На собеседовании в университете, в Эдинбурге, спросили, знаю ли я какие-то русские слова, а я знала только два – «гласность» и «перестройка». Только в конце учебы, поняв, что хочу заниматься искусством, я стала интересоваться русской культурой.

– Сейчас все повторяют клише «лихие девяностые», явно изобретенное политологами, и юные люди не верят, что это было лучшее время в истории страны. Не было денег, но ощущение свободы позволяло надеяться, что все будет.

– Действительно, у людей не было денег, но они готовы были поделиться всем, что было. Это меня трогало больше всего. Тогда почти не было ресторанов, можно было поесть в гостинице, а можно – пойти в гости на ужин: прекрасно, уютно и вкусно. Все как-то доставали еду, советское шампанское было на столах. Я не могу этого забыть. Этого не существует больше, и жаль, что молодые люди в России мало знают об этом времени.

– Таким образом, вы попали в русское искусство через русскую жизнь.

– Да. И считаю большой удачей, что пошла по этому пути. А весной 1998 г. я приехала в Москву с Питером Баткиным (легендарный директор Sotheby’s Питер Баткин (1953–2018) руководил аукционным домом до 2000 г. – «Ведомости») – Владимир Енишерлов, главный редактор журнала «Наше наследие», устроил презентацию топ-лотов июньского аукциона. Я была не просто младшим сотрудником – я работала всего полгода, ничего незнала и уже должна была представлять журналистам искусство, которое мы собирались продавать в Лондоне. А здесь уже начали появляться богатые люди, которые стали покупать искусство, – до этого все покупатели Sotheby’s 1990-х гг. жили на Западе. Получилось, что, попав в Россию в 1998 г. в качестве очень молодого, только-только начинающего эксперта, я оказалась сразу в эпицентре событий. Но тогда никто не знал, как они будут развиваться и какие изменения ждут всех нас впереди.

– И как тут не вспомнить эпохальный аукцион 1988 г. в Москве, на котором впервые продавалось современное русское искусство? Точнее, еще советское. Кто были его покупатели? Ведь не наши люди и даже не бывшие наши.

– Конечно, покупали иностранцы. Но аукцион 1988 г. – это была акция, выросшая из перестройки и гласности, из политической ситуации, эйфории тех лет. Мода на Россию длилась пару лет, многие среди тех, кто покупал это искусство, не имели никакого отношения к этой стране, просто им понравилась идея, что в Москве устраивается аукцион. Они ничего не знали про художников. И приехали специально. Меня удивляет, насколько тот аукцион стал легендой. Помню, я приехала в Россию в 2000 г. – миллениум, передачи по телевидению, посвященные каким-то самым значимым событиям XX в. в России, и вдруг упоминается наш аукцион. Я поняла тогда, насколько эмоционально затронуло людей в культурном мире это событие, насколько это был важный социальный момент.

Наследники противостояния

– До сих пор цены на работы самых дорогих наших художников и, скажем, американских несопоставимы. Мне кажется, важно объяснить, почему это так.

– Это долгий разговор. И начинать его надо с того, что цены на международном рынке современного искусства вообще очень растут. Мы наблюдаем астрономический рост в течение последних 15 лет. Было время, когда импрессионисты стоили намного дороже современного искусства – десятки миллионов долларов, но ситуация поменялась. Это заслуга коллекционеров в США и Западной Европе – американцы, естественно, покупают своеискусство, его поддерживают галереи, и несколько десятилетий развитие происходило таким образом. У российского искусства другая судьба – была и есть. Я надеюсь, все еще впереди.

– То есть рано говорить? Я задала этот вопрос, потому что ценность современного русского искусства даже в России для многих богатых людей не очевидна.

– Не могу сказать, что будет происходить здесь, – в каждой стране у искусства свой путь, но если говорить о нынешних вкусах… Позавчера я была в Третьяковской галерее, и там две совершенно потрясающие выставки – Поленова и уже упомянутый выше проект, посвященный Музею живописной культуры, смотреть который я побежала первым делом, потому что это настоящее открытие. Музей современного искусства (МоМА) в Нью-Йорке возник только в 1929 г. – тогда, когда Музей живописной культуры уже перестал существовать. Интересно, кстати, что Альфред Барр, создатель и первый директор МоМА, который был тогда совсем молодым – ему исполнилось 27 лет, – успел к этому моменту побывать в России. Московский музей на него повлиял. Конечно, трагедия, что в России авангард был запрещен, но вот к чему я это рассказываю: на выставке про Музей живописной культуры пустые залы. На Поленове – толпы.

– Люди любят, когда красиво.

– Но есть разные типы красоты. Надо понимать, что современное искусство может быть сложнее. Оно по-английски более challenging – бросает вызов. Поленов – замечательный художник, но то, чем занимались в России в начале XX в., – это удивительно, даже век спустя это непросто понять. Причем все радикальные явления в искусстве начала XX в. были очень короткими, но столько в них вложено новых идей! Я считаю, что на культурном уровне перед Россией сейчас стоит важная задача – понять, что случилось 100 лет назад. Если ты понимаешь, в чем суть «Черного квадрата», ты готов смотреть современное искусство.

– Может быть, это еще вопрос насмотренности? Если человек впервые натыкается на Кандинского, но смотрит на него много и подолгу, он в конце концов его поймет. Так же, как, слушая Шостаковича, оценит 14-юсимфонию или Восьмой квартет.

– Может быть, тем более что мы сейчас говорим о современном искусстве, созданном век назад. Но в нем есть корни того, что делается сегодня. И чтобы оценить сегодняшнее искусство, надо понять, что было тогда. Моя любовь к современному искусству началась как раз с Кандинского. Такая ирония судьбы – я стала изучать его в Университете Дарема на курсе по немецкому экспрессионизму. Кандинский трогал меня больше всех, он открыл мне глаза на возможности искусства. И я вам скажу, что не только в Советской России, но и в Америке было противостояние абстрактного искусства и реализма. Это была долгая ожесточенная борьба, и, конечно, изначально в ней была политическая подоплека. В Америке поддержали беспредметное искусство, видя в нем проявление свободы и объяснение жизни. А мы являемся наследниками этого противостояния. Про себя язнаю, что через абстрактный, авангардный XX век я, может быть, только лет 10 назад пришла к реализму. Беспредметное искусство волнует меня больше.

– Может быть, это естественный путь – упасть в глубь веков из современного искусства.

– Да. И если смотреть на аукционы русского искусства Sotheby’s, что мне нравится в них (и чего раньше небыло) – там теперь продается все. Есть современное, есть старое, есть реалистическая школа XIX и XX вв. Посмотришь на наши каталоги и подумаешь: все вместе, как на рынке. Но ведь это и есть художественный рынок. Мне нравится, что мы стараемся обходиться без идеологии. И это очень отличается от старых времен, когда на Sotheby’s продавалось только то, что было создано в России до 1933 г.

– Когда это стало меняться?

– Только в нулевые годы. Я познакомилась с Сергеем Есаяном – художником, жившим в Париже. Он, к сожалению, умер. И он открыл мне глаза на нонконформистов. Многих знал лично, рассказывал об их судьбах, и мы вместе стали думать, как бы поставить работы нонконформистов на русские торги в Лондоне. В середине нулевых годов я начала это делать – сначала был не очень большой успех, но к концу нулевых выяснилось, что в России уже сформировался круг новых коллекционеров, которые стали покупать как нонконформистов, так и официальное искусство того времени.

– Какой примерно был порядок цен?

– В середине нулевых – в большинстве своем – не выше $20 000, хотя были и исключения.

– Когда мы сегодня говорим о ценах на нонконформистов, невольно вспоминаются цены на Кабакова.

– В марте этого года мы продали его работу 1980-х гг. почти за $1 млн – живопись из серии «Праздник». Причем продали западному коллекционеру. Но я даже боюсь называть его нонконформистом. Сегодня он знаменитый, международного уровня, дорогой современный художник. И конечно, он самый дорогой русский художник.

– Кто еще из наших художников участвовал в международных аукционах?

– Эрик Булатов, Комар & Меламид. Если посмотреть, например, на рынок латиноамериканского искусства, то уже в 1970-х в Нью-Йорке состоялся первый посвященный ему аукцион. Но прошло 40 лет, и, как итог, последние пару лет латиноамериканских художников выставляют и Sotheby’s, и другие аукционные дома, но уже на международных торгах современного искусства. Я много думаю о том, например, почему невозможно построить единый рынок современного искусства, созданного в странах бывшего СССР. Все-таки начиная с оттепели есть общая история. И касается это прежде всего художников андеграунда. Сегодня и в России, и в странах Восточной Европы есть общее наследие, но соединить его оказалось невозможно – это очень сложно политически. Исходя из собственного опыта, могу сказать, что людям тяжело взаимодействовать друг с другом, участвовать в общих аукционах, они не готовы.

– Есть ли у вас идея устроить аукцион действительно современного русского искусства – того, что было создано недавно или создается сейчас?

– Я считаю, что для этого должна быть решена другая задача – и решена галеристами: раскрутить это искусство, заниматься его популяризацией, продвижением как в России, так и за ее пределами, на тех же ярмарках. Задача галерей – помочь художнику развиваться дальше. Это очень тонкое и личное дело, но это не дело аукционных домов. Я приведу в пример проекты, которые мы организовали пять лет назад в Лондоне, – не аукционы, а выставки-продажи искусства, созданного на Кавказе и в Средней Азии. Мы хотели таким образом вывести его на международный рынок – этот инструмент работает даже эффективнее, чем аукцион.

Музей vs. коллекционер

– Джо, скажите, если говорить о русском искусстве не только XX в., но и более раннем, неужели топовый русский художник на торгах все еще Айвазовский?

– Уже нет – начало XX в. стоит больше. Если речь идет о работе кого-то из главных авангардистов, нетрудно представить цену в $5 млн. Цены на Айвазовского никогда не доходили до такого уровня.

– Год назад случился скандал с коллекцией якобы авангарда, которую выставила в Гентском музее его директор Катрин де Зегер. Отразился ли этот инцидент на репутации русского авангарда, на его презентации за границей?

– Главный ущерб от этой истории состоит в том, что она может трагично сказаться на репутации художников, подделки под которых там оказались. Потому что подделки передают фальшивые впечатления от ихтворчества. Профессионал поймет, что это фальшивка, но для большинства это не очевидно. Вы привели показательный пример с Гентом, но много и других примеров. На втором месте по уровню ущерба – рынок. У коллекционеров меньше доверия к искусству этого периода, они боятся покупать.

– Авангард подделывают больше всего?

– Думаю, да, для специалистов это постоянная проблема.

– Скажите, вам лично важно, куда попадет проданное произведение или коллекция? Будет ли в открытом доступе?

– Хороший вопрос. И сложно на него ответить. Понятно, что я смотрю, что происходит с произведением в настоящем времени, но думаю и о будущем.

– Я спросила об этом, вспомнив, что именно вы занимались коллекцией Ростроповича и Вишневской, которую накануне торгов купил Алишер Усманов, и вся она оказалась в Константиновском дворце. Туда иногда водят организованные экскурсии, но в общем публика ее не видит.

– Самый банальный ответ – вспомним Щукина, Морозова. Это были частные коллекционеры.

– Щукин водил экскурсии по своему особняку.

– Но я не думаю, что всем было легко туда попасть. А сейчас их коллекции, попавшие в музеи, притягивают туристов со всего мира. Трудно сказать, что лучше – попадет Клюн в музей или к коллекционеру.

– Я совсем не имела в виду, что попасть в частную коллекцию плохо. Музей Метрополитен весь создан из частных даров.

– Поэтому у меня к этой теме открытое отношение. Есть, кстати, актуальный пример: в декабре на Sotheby’s продавался письменный стол из дворца Строгановых. И мне нравилась мысль, что стол из дворца Строгановых может попасть в Русский музей, который располагается в этом дворце. Мне приятно было об этом думать, хотя тут я противоречила сама себе. Но стол купил один молодой европейский коллекционер.

– В конце концов, как продавец в попытках заинтересовать покупателя вы становитесь движущей силой искусства. А коллекционеры дают произведения на выставки.

– И дают на выставки, и существуют разные причины, по которым коллекционеры вынуждены расставаться с работой. Стоит заметить – это банальная правда, но это правда, – что никто не владеет искусством навсегда. Коллекционер – хранитель искусства. Это очень правильное слово, которое точно объясняет смысл коллекционирования. Искусство объединяет нас через столетия. Мы как аукционисты чувствуем это, видя, как искусство проходит через наши руки.

– Чувствуете ли вы отдачу от искусства, которое держите в руках?

– Конечно. В Нью-Йорке в 2004 г., когда на аукцион была выставлена коллекция яиц Фаберже, собранная Малкольмом Форбсом (ее целиком, не дожидаясь торгов, купил Виктор Вексельберг. – «Ведомости»), я сидела в одном из кабинетов в белых перчатках, передо мной стояла открытая шкатулка, в которой «сидело» коронационное яйцо, и чувствовала связь времен. Через этот предмет.

Теги:

  • Digg
  • Del.icio.us
  • StumbleUpon
  • Reddit
  • Twitter
  • RSS

Оставить комментарий

stolitsa.fit яИКС Настоящий ПР stolitsa.fit